лакомство

Георгий Иванов, "Распад атома" (1938 год):

 

Опустись же. Я мог бы сказать --
Взвейся. Это одно и то же.
Фауст, вторая
часть.

Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный
воздух, которым мне дано дышать. Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой
различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна
жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льет дождь? Я испытываю по
отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и слабости: в моем
сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна. Должно быть, благодаря
этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз
единственное, чем я еще дорожу, единственное, что еще отделяет меня от
всепоглощающего мирового уродства.
Я живу. Я иду по улице. Я захожу в кафе.
Это сегодняшний день, это моя неповторимая жизнь. Я заказываю стакан пива и с
удовольствием пью. За соседним столиком пожилой господин с розеткой. Этих
благополучных старичков, по-моему, следует уничтожать.- Ты стар. Ты
благоразумен. Ты отец семейства. У тебя жизненный опыт. А, собака! - Получай. У
господина представительная наружность. Это ценится. Какая чепуха:
представительная. Если бы красивая, жалкая, страшная, какая угодно. Нет, именно
представительная. В Англии, говорят, даже существует профессия- лжесвидетелей с
представительной наружностью, внушающей судьям доверие. И не только внушает
доверие, сама неисчерпаемый источник самоуверенности. Одно из свойств мирового
уродства- оно представительно.

x x x
Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу заплакать, я
хочу утешиться. Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо. Я хочу написать
тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное
в мире. Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и
благословить, и еще сказать, что где бы ты ни была, куда бы ни укрылась - моя
кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг
тебя. Я хочу забыть, отдохнуть, сесть в поезд, уехать в Россию, пить пиво и есть
раков теплым вечером на качающемся поплавке над Невой. Я хочу преодолеть
отвратительное чувство оцепенения: у людей нет лиц, у слов нет звука, ни в чем
нет смысла. Я хочу разбить его, все равно как. Я хочу просто перевести дыхание,
глотнуть воздуху. Но никакого воздуха нет.
Яркий свет и толкотня кафе дают на
минуту иллюзию свободы: ты увернулся, ты выскочил, гибель проплыла мимо. Не
пожалев двадцати франков, можно пойти с бледной хорошенькой девчонкой, которая
медленно проходит по тротуару и останавливается, встретив мужской взгляд. Если
сейчас ей кивнуть- иллюзия уплотнится, окрепнет, порозовеет налетом жизни, как
призрак, хлебнувший крови, растянется на десять, двенадцать, двадцать
минут.
Женщина. Плоть. Инструмент, из которого извлекает человек ту
единственную ноту из божественной гаммы, которую ему дано слышать. Лампочка
горит под потолком. Лицо откинуто на подушке. Можно думать, что это моя невеста.
Можно думать, что я подпоил девчонку и воровски, впопыхах, насилую ее. Можно
ничего не думать, содрогаясь, вслушиваясь, слыша удивительные вещи, ожидая
наступления минуты, когда горе и счастье, добро и зло, жизнь и смерть скрестятся
как во время затмения на своих орбитах, готовые соединиться в одно, когда жуткий
зеленоватый свет жизни-смерти, счастья-мученья хлынет из погибшего прошлого, из
твоих погасших зрачков.

x x x

Они были славными зверьками. Они, как могли, старались украсить нашу жизнь. Они
не просили мороженого, когда знали, что нет денег. Даже когда им было очень
грустно, они танцевали и праздновали именины. Они отворачивались и старались не
слушать, когда слышали что-нибудь плохое. "Зверьки, зверьки,- нашептывал им по
вечерам из щели страшный фон Клоп,- жизнь уходит, зима приближается. Вас засыпет
снегом, вы замерзнете, вы умрете, зверьки,- вы, которые так любите жизнь". Но
они прижимались тесней друг к другу, затыкали ушки и спокойно, с достоинством,
отвечали- "Это нас не кусается".

x x x
Тишина и ночь. Полная тишина, абсолютная ночь. Мысль, что все навсегда
кончается, переполняет человека тихим торжеством. Он предчувствует, он наверняка
знает, что это не так. Но пока длится эта секунда он не хочет противиться ей.
Уже не принадлежа жизни еще не подхваченный пустотой- он позволяет себя баюкать,
как музыке или морскому прибою, смутной певучей лжи.
Уже не принадлежа жизни,
еще не подхваченный пустотой... На самой грани. Он раскачивается на паутинке.
Вся тяжесть мира висит на нем, но он знает- пока длится эта секунда, паутинка не
оборвется, выдержит все. Он смотрит в одну точку, бесконечно малую точку, но
пока эта секунда длится, вся суть жизни сосредоточена там. Точка, атом, миллионы
вольт, пролетающие сквозь него и вдребезги, вдребезги плавящие ядро
одиночества.
...Спираль была закинута глубоко в вечность. По ней пролетало
все: окурки, закаты, бессмертные стихи, обстриженные ногти, грязь из-под этих
ногтей. Мировые идеи, кровь, пролитая за них, кровь убийства н совокупления,
геморроидальная кровь, кровь из гнойных язв. Черемуха, звезды, невинность,
фановые трубы, раковые опухоли, заповеди блаженства, ирония, альпийский снег.
Министр, подписавший версальский договор, пролетел, напевая "Германия должна
платить",- на его острых зубах застыла сукровица, в желудке просвечивал крысиный
яд. Догоняя шинель, промчался Акакий Акакиевич, с птичьим профилем, в холщовых
подштанниках, измазанных семенем онаниста. Все надежды, все судороги, вся
жалость, вся безжалостность, вся телесная влага, вся пахучая мякоть, все
глухонемое торжество... И тысячи других вещей. Теннис в белой рубашке и купанье
в Крыму, снящиеся человеку, которого в Соловках заедают вши. Разновидности вшей:
платяные, головные и особенные, подкожные, выводимые одной политанью. Политань,
пилюли от ожиренья, шарики против беременности, ледоход на Неве, закат на Лидо и
все описания закатов и ледоходов- в бесполезных книгах литературных классиков. В
непрерывном пестром потоке промелькнули синее платье, размолвка, зимний туманный
день Спираль была закинута глубоко в вечность. Разбитое вдребезги, расплавленное
мировое уродство, сокращаясь, вибрируя, мчалось по ней. Там, на самой грани, у
цели, все опять сливалось в одно. Сквозь вращенье трепет и блеск, понемногу
проясняясь, проступали черты. Смысл жизни? Бог? Нет, все то же: дорогое,
бессердечное, навсегда потерянное твое лицо.
Если бы зверьки могли знать, в
каком важном официальном письме я пользуюсь их австралийским языком, они,
конечно, были бы очень горды. Я был бы уже давно мертв, а они бы все еще
веселились, приплясывали и хлопали в свои маленькие ладошки.
"Ногоуважаемый
господин комиссар. Добровольно, в не особенно трезвом уме, но в твердой, очень
твердой памяти я кончаю праздновать свои именины. Сам частица мирового
уродства,- я не вижу смысла его обвинять. Я хотел бы прибавить еще, перефразируя
слова новобрачного Толстого: "Это было так бессмысленно, что не может кончиться
со смертью". С удивительной, неотразимой ясностью я это понимаю сейчас. Но,-
опять переходя на австралийский язык,- это вашего высокоподбородия не
кусается."

 

nekto.me https://nekto.me +7 (927) 2893774
| Комментариев: 1
    Новых комментариев: 0
  1. 0
    Спасибо.
    #
    Написал аноним